БВИ (bvi) wrote,
БВИ
bvi

Categories:
  • Music:

Лем - Письма


Отметим возвращение очередным письмом пана Станислава. Написано оно было в 1968 году, то есть мировое признание Лема уже наличествовало. Но какая тоска в этом письме «непроницаемого европейца»!


Lem Stanislaw. Listy albo opor materii. – Krakow: Wyd. Literackie, 2002

S. 18-22:

Владиславу Капусьциньскому (1898-1979) (биофизик, инициатор исследований в области медицинской физики в Польше; с 1950 года сотрудник Медицинской Академии в Варшаве) от 25 декабря 1968:

Дорогой, Уважаемый Господин Профессор,

я получил в сочельник Ваше сердечное письмо, которое навело меня на некоторые раздумья упоминанием о «благодарности» в дарственной надписи на «Фил[ософии] случая». Если бы это слово оказалось в ней лишь потому, что я не пытался бы фактически выразить обозначаемое им чувство, а хотел лишь сделать некий вежливый жест, подсказанный уже не вежливостью, а настоящей симпатией, то и в этом случае всё было бы, я думаю, на своём месте. Но именно этого НЕ было, а потому я позволю себе в этом письме довольно далеко продвинутую искренность откровений, в убеждении, что Вам это, как «лемологу», нужно.

Вскоре после издания перевода «Солярис» я стал в России предметом поклонения как обычных читателей, так и титанов духа. Я солгал бы, говоря, что проявления такого интереса меня не радовали. Вполне естественно удовлетворение, которые вызывали во мне эти контакты, столь активно искомые той стороной, что каждый раз я бывал «вылущен» из круга членов СПП [Союз польских писателей. — БВИ.] (ибо обычно пребывал в качестве делегата именно этого союза), — причём, как правило, по инициативе весьма уважаемых представителей мира науки. Ибо меня «сам» Капица выкрал к себе (о необычности интереса, например, свидетельствовал тот факт, что он закрылся со мной в своём кабинете и оставил за дверью множество своих сотрудников, которых я затем, чтобы как-то поправить ситуацию, пригласил в гостиницу). Ибо проф. Добрушин появился у меня после 10 вечера с множеством математиков и кибернетиков, и мы провели полночи, разговаривая de omnis rebus et quibusdam aliis [Обо всех вещах и ещё о некоторых других (лат.).], ибо Шкловский представил меня своим людям как интеллектуального суперзверя, ибо один палеонтолог назвал «сепульками» открытые им новые виды ископаемых насекомых (s. mirabilis и s. syricta), а на посвящённой им монографии, присланной мне, коллектив Инс[титута] Палеонтологии поставил вассальные подписи, наконец, во время моего пребывания в Москве стихийный порыв тамошних научных сотрудников привёл к тому, что наше одуревшее, не готовое к этому, ошеломлённое посольство устроило приём, на котором различные знаменитости меня чествовали.

В нашей стране ничего подобного со мной никогда не происходило. Можно, конечно, утверждать, что после таких (повторяющихся) случаев мне в голову ударила газированная вода и я как самодур бесполезно и смешно ожидал доморощенной родимой похвалы и апофеоза. Однако всё не так просто. Сколько раз западные издатели обращались ко мне с просьбой прислать рецензии на мои произведения, прежде всего, серьёзные, а я не мог им ничего выдать, потому что рецензий не было, даже таких, которые, пусть бы оспаривая меня, свидетельствовали о том, что затрагивая мной проблематика значительна и оригинальна (то есть, даже если бы они утверждали, что я не прав, но не подвергали сомнению калибр этих вещей). Единственным исключением была когда-то рецензия Колаковского на «Сумму» в «Творчестве», которая настолько книгу «уничтожала», что её автор потом вдруг прислал мне частное письмо, в котором пояснял, что на самом деле книга замечательная, а некоторая вспыльчивость его критики вызвана огромной разницей меж нашими стилями мышления. Конечно, это было частное письмо, то есть такое, которое публично использовать невозможно. Но во всяком случае это был факт хоть какого-то интереса, больше похожего, правда, на раздражение, — но всё-таки интереса, что для меня, совершенно изолированного в стране, было явлением. Сколько раз меня спрашивали за границей, как мои концепции восприняты нашими учёными, какие коллективные обсуждения проходили, как я воспитываю свою «школу», есть ли у меня хотя бы последователи среди талантливой литературной молодёжи. Неприятные вопросы для моей пустыни! Помню, как во время пребывания в Дубне я столкнулся с особым феноменом — группа польских физиков, работавших там, сначала в некотором отдалении как бы присматривались, может быть, даже с удивлением, к тому азарту, с которым русские стремились к общению со мной, и в результате, вдохновлённые этим массовым явлением, соотечественники присоединились — не к овациям, бога ради, а к нетрадиционной, очень ценной в умственном отношении беседе. У нас в стране никогда бы им, голову даю, такая мысль не пришла в голову, потому что — здесь я уже пытаюсь найти этому объяснение — у нас другие традиции, выработалось иное отношение к интеллектуалам. Из России я получаю огромное количество писем, даже философские трактаты, рисунки к моим произведениям, стихи, тексты для оценки, книги с «посвящениями», выражения благодарности — от наших, должен сказать, до последнего времени ничего такого не приходило.

Мне кажется, я отчетливо показываю разницу между тем, что могло бы быть чисто амбициозной сладостью похвал, и элементами интеллектуального излучения, создания новых категорий обмена мыслями, нестандартного подхода к некоторым фундаментальным проблемам. «Философию случая» заканчивает эссе о Т.Манне: я излагал его «из головы» в ленинградском отделении Ак[адемии] Наук, когда меня туда пригласили, но я не могу представить себе, чтобы меня кто-нибудь пригласил, например, в Институт литературных исследований, чтобы я рассказал там что-нибудь подобное. А ведь в силу обстоятельств человек всегда лучше объясняется на родном языке, и я не мог выразить на чужом то, что хотел сказать на самом деле. У нас ни один читатель, ни массовый, ни тот, с интеллектуальных высот, вообще не пишет автору; видимо, это представляется ему «дикостью». Вероятно, случаются исключения, именно они ценны — необычайно. Я всегда ощущал свою невостребованность, хотя бы частично; о том, что речь не идет о желании постоянной самоапологии, свидетельствует хотя бы то, что я с давних пор крайне редко и лишь в исключительных случаях соглашаюсь выступать на так называемых авторских встречах, потому что публика там обычно собирается весьма случайная, я хотел бы общаться в более однородной среде, в которую меня — за исключением «Философской Студии» [Клуб в Кракове, в котором Лем активно участвовал в 50-е годы. — БВИ] — никогда не приглашали и никаким иным образом интереса ко мне не проявляли. Одним словом, проблемами, которые меня занимают, я по необходимости могу в 99% обременять лишь заграничных корреспондентов — например, в Австрии или России — но именно там мои тексты по этим проблемам до сих пор не переведены, значит, и там всё делается не совсем правильным образом.

(Окончание и комментарии, если пожелаете, в следующем послании.)
Subscribe

  • Оптимистическое (5)

    Владимир Бережков Соломинка Нет проще ничего, нет ничего обычней. Начало всех начал, звучит он по земле: Крик боли, этот воздух, сжатый и…

  • ФАНТОМАТИКА, ФАНТОФАНТОМЫ

    ФАНТОМАТИКА - область знания, посвящённая проблеме создания искусственной действительности (виртуальной реальности), во всех отношениях подобной…

  • Лопотуй голомозый

    Лопотуй голомозый, да бундет грывчато В кочь турмельной бычахе, что коздрой уснит, Окошел бы назакрочь, высвиря глазята, А порсаки корсливые вычат…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments