БВИ (bvi) wrote,
БВИ
bvi

Category:

Голос жителя Земли


Впрочем, и с самим понятием счастья обстоит не все так просто. В двух историях из "Кибериады" славные конструкторы Трурль и Клапауциус обстоятельно исследуют этот вопрос. Неутешительную картину представляет общество, осчастливленное с помощью "альтруизина" -- препарата, который на принципе телепатии "вызывает распространение всех чувств, эмоций и ощущений того, кто непосредственно их переживает, среди других существ, находящихся на расстоянии менее пятисот локтей". По замыслу изобретателя альтруизина, препарат этот "должен внедрить в каждое общество дух братства, дружбы и глубочайшей симпатии, поскольку соседи счастливой особи также испытывают счастье, и чем счастливей она, тем интенсивней их блаженство, поэтому они желают ей еще больше счастья -- сперва в собственных интересах, а потом от всей души. Если же кто-то страдает, все тотчас же поспешают на помощь, чтобы избавить себя от индуцированных страданий". Увы, благими намерениями вымощена дорога в ад. Результаты действия альтруизина ужасны: правда, возле коттеджа молодоженов собирается толпа, чтобы посоучаствовать в их первой брачной ночи на расстоянии, а вот с сочувствием к страдающим никак не получается: их или норовят удалить за пределы чувствительности альтруизина или же радикальным способом облегчить их страдания быстро и навсегда, чтобы они уже ничего не чувствовали.

Нельзя назвать счастливыми и всемогущих. Энэфэрцы, достигшие Наивысшей Фазы Развития, валяются на электронном песке, не имея никаких желаний: когда все можешь, ничего не хочется.

Наконец, когда Трурль в рассказе "Блаженный" начинает проводить тысячи экспериментов с микроцивилизациями, он приходит к выводу, что счастливым может быть лишь синтезированный кретин. Определение же счастья, которое дает Кереброн, учитель Трурля, годится лишь для того, чтобы окончательно сбить с панталыку бакалавра черной магии Магнуса Федоровича Редькина из сказки братьев Стругацких "Понедельник начинается в субботу", который коллекционировал подобные дефиниции: "Счастье -- это искривленность, иначе экстенсор, метапространства, отделяющего узел колинеарно интенциональных матриц от интенционального объекта, в граничных условиях, определяемых омега-корреляцией в альфа-размерном, то бишь, ясное дело, неметрическом континууме субсолнечных агрегатов, называемых также моими, то есть кереброновыми, супергруппами". Как говорится, приплыли.

Для повышения информационной насыщенности авторы часто используют прием цикличности: пишут ряд произведений, связанных общими героями. Такая перекличка позволяет сэкономить на описании характеров, помогает малыми средствами сказать многое. Как одно развернутое произведение можно рассматривать романы и повести братьев Стругацких о Полдне 22-го века. У Лема тоже есть циклы с общими персонажами: пилотом Пирксом, конструкторами Трурлем и Клапауциусом, космопроходцем Ийоном Тихим и профессором Тарантогой... Но в книгах Лема есть связность другого рода: не на уровне персонажей, а на уровне идей или проблем. Можно найти десятки, а может быть, и сотни тем, переходящих из книги в книгу. Иногда эта перекличка носит глобальный характер: так "Насморк" вытекает из "Расследования", а "Фиаско" -- из "Непобедимого". Но чаще подобная взаимосвязь проявляется не так открыто: Лем как бы "вращает" проблему, поворачивая ее нам то одной, то другой стороной; то ведет серьезный разговор, то переходит на шутку. Эти дополнительные связи создают любопытный эффект: они как бы наполняют старые произведения новым содержанием, и при их перечитывании возникают новые ассоциации и ощущения. Любая книга Мастера обладает способностью при перечитывании открывать что-то новое (меняется мир, меняемся мы, меняется наше мироощущение), но здесь подобное воздействие книг усиливается. Уместно отметить также, что сочинения Лема дают богатую пищу уму для обнаружения параллелей и реминисценций в самом широком контексте мировой культуры: от библейских источников и мифов, от философских трудов древних мыслителей до самых современных произведений весьма различных авторов.

Отношения Лема с другими авторами (имеются в виду чисто литературные отношения, о которых можно судить по его произведениям), как уже упоминалось, складывались неоднозначно. Если учесть, что свою писательскую деятельность он начинал с рецензий, то, помня о его обстоятельности и любви к поиску истины, легко догадаться, что угодить ему трудно. В самом деле, Лем затратил массу усилий на уяснение того, что же представляет из себя тот вид литературы, в котором он преуспел сам, -- фантастика. Монография "Фантастика и футурология" -- это два увесистых тома объемом около 800 страниц, на которых писатель не только раздает сестрам по серьге, но и проводит колоссальную работу по исследованию фантастики, ее языка, миров, структур, социологии ее создателей и читателей, основных проблемных полей (катастрофы, роботы, космос, эротика и т.п.). В этой книге и статьях (посвященных не только фантастике, диапазон интересов Лема легко представить хотя бы по названию рецензии 1962 года: "Лолита, или Ставрогин и Беатриче") можно обнаружить и упоминания о произведениях, которые писатель считает заслуживающими самого пристального внимания. А в середине 70-х годов Литературное издательство в Кракове (в котором на протяжении многих лет выходят первые издания всех новых книг Лема, а также опубликованы два собрания его сочинений) начало выпускать серию "Станислав Лем представляет". По каким-то причинам продолжалось это недолго, успели выйти лишь пять книг, снабженные послесловиями Лема. Это "Необыкновенные рассказы" Стефана Грабинского, польского автора начала века; "Рассказы старого антиквара" Монтегю Роудса Джеймса, англичанина, "специализировавшегося" на историях о привидениях; "Убик" Филипа К.Дика (того самого, который за год до выхода этой книги жаловался на Лема в ФБР); "Левая рука тьмы" Урсулы Ле Гуин, чей приход в американскую фантастику Лем встретил очень тепло; и томик, в который вошли "Пикник на обочине" и "Лес" (часть "Улитки на склоне", повествующая о судьбе Кандида) Аркадия и Бориса Стругацких. Пожалуй, из советских фантастов Лем признает только их, хотя к разным вещам, конечно же, относится неодинаково. Известно хрестоматийное его высказывание: "Пикник" пробуждает во мне что-то вроде зависти, как если бы я сам должен был его написать". А в недавнем интервью Лем заметил: "Некоторое время, как и братья Стругацкие, я маскировался. Частично маскировался. Старался не быть ортодоксальным по отношению к коммунистическому обществу. Сейчас ситуация поменялась, коммунизм ушел, но проблемы человечества остались...". При всей внешней несхожести в их творческой манере (в конце концов, все выдающиеся Мастера самобытны), есть что-то общее в судьбах Лема и Стругацких... *5

-------------------------

*5. Когда Лема попросили прокомментировать известие о том, что в Воронеже приземлилась летающая тарелка инопланетян, в ответ он процитировал частушку из "Сказки о Тройке":

Ухажеру моему
Я говорю трехглазому:
Нам поцелуи ни к чему --
Мы братия по разуму!..


Проблематика книг Лема достаточно сложна. Широкий диапазон тем, затрагиваемых писателем, неизбежно требует привлечения самых различных научных дисциплин. А поскольку Лема прежде всего интересуют их пересечения, причем нетрадиционные, он зачастую естественно оказывается в пространстве, не имеющем определений и терминов. То есть ему приходится описывать то, чего не только не существует, но чему вообще нет еще названий. Между прочим, это достаточно общая проблема фантастики: как доступными средствами описать то, для чего нет понятий в языке. И проблема достаточно важная: нужно описать достоверно (если нет веры, нет и серьезного восприятия) и понятно (если это невозможно понять, то неинтересно читать). Например, множество научно-фантастических произведений, допустим, об ученых будущего, теряет наше доверие, потому что авторы не смогли достоверно и понятно описать открытия этих ученых. Ну как поверить в Эйнштейна XXV века, если он изобретает велосипед? А открытие гением будущего сигма-плюм-трактации без должного объяснения этого явления как-то не воодушевляет. У Лема (если не брать во внимание приведенное выше определение Кереброном счастья, это все-таки шутка) веришь и в серьезность проблемы и в значимость исследователя, ею занимающегося, видимо, по одной простой причине: автор -- сам мыслитель очень высокого уровня. Правда, насчет понимания сложнее, чтение лемовских текстов требует определенного уровня знаний читателя. Лем не впадает в упрощение проблем или их описания, он ведет разговор с читателем "на равных", как бы сразу же предупреждая: "Хочешь понимать -- занимайся самообразованием". Причем делает это не назидательно, естественно и органично: он именно таков, как есть. И благодарный читатель это понимает, и отвечает любовью и признательностью.

Такой подход предопределяет и язык произведений Лема, прежде всего обилие новообразованных словоформ. Конечно, особую выразительность книгам писателя придает нахождение наиболее уместного стиля, точное соответствие описываемому доз пафоса и юмора. Здесь Лем в полной мере проявляет и свои способности к выдумке, и чудеса интерпретатора (по утверждению Збигнева Бидаковского "Кибериада" написана "ни много ни мало как языком автора XVII века Яна Хрызостома Пасека"). О неологизмах же хочется сказать особо. В критической литературе Лема не раз обвиняли в излишнем увлечении выдумыванием новых слов. Но для него-то это не игра! Он просто убежден, основываясь на стремительном изменении реальных языков в последнее время, что писать о будущем или об инопланетянах, не подчеркивая языковых различий, -- невозможно, это будет звучать фальшиво. А фальшь в литературе Лем на дух не переносит, именно с этих позиций он прежде всего обрушил "молот" на американцев в "Фантастике и футурологии", а в беседе с С.Бересем перешел на крик: "Но эти другие миры фальсифицированы! Космос фальшивый! Физические параметры фальшивые! Характеры героев фальшивые! Механизм научных открытий фальшивый! Политическая реальность -- фальшивая! Все с начала до конца фальсифицировано!". В письме Францу Роттенштайнеру от 19.03.81 Лем писал о романе "Осмотр на месте": "Вполне возможно, что я добавлю еще небольшой "польско-польский словарик", настолько много в романе неологизмов; в этом приложении я также смогу устами Ийона Тихого объяснить, почему этот кишащий неологизмами язык -- необходимость, а не пустая игра с фантастическим колоритом...". В этом "земляно-землянском словарике" Ийон Тихий пишет: "Лицам, которые с большей или меньшей язвительностью упрекают меня в том, что я затрудняю понимание моих воспоминаний и дневников, выдумывая неологизмы, настоятельно рекомендую провести несложный эксперимент, который уяснит им неизбежность этого. Пусть такой критик попробует описать один день своей жизни в крупной земной метрополии, не выходя за пределы словарей, изд столетия. Тех, кто не хочет провести подобный опыт, я попросил бы не брать в руки моих сочинений".
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments